Трамвай ползет мимо почты и старых домиков, мимо оврага и нового «элитарного» дома с обязательной маленькой башенкой - фикулькой на крыше (приходит в голову жалостливо-сентиментальная мысль о том, что все «новые русские», строящие и проектирующие подобные дома, в детстве очень хотели тортиков, но им не доставалось, и вот они строят дома - тортики. Или не тортиков - но чего-то очень хотелось - МНОГО...)

...Итак, трамвай проползает поворот мимо школы и направо - маленький домик, деревянный. С высокой черепичной крышей, со ставнями... Уже сумерки - свет горит, но ставни еще не закрыты. Из трамвая видно - внутри мелькают тени людей и экспонатов, тени великого «не от земли человека» - Александра Ивановича Морозова. Зайдем, посмотрим музей?

Кто-то очень умный и любящий, из сибирского музея сказал, что в музее время отболело, вещи, образы людей, экспонаты успокоились и улеглись на свое место в витрине, на свое место в свободном пространстве музейной стеночки.

Когда на улице дождь, и на душе пасмурно и мокро, мне кажется, что все музейщики - как патологоанатомы, имеют дело с умершими событиями, вещами, потерявшими близких, картинами, забывшими теплые руки автора.

Когда я прихожу в музей Морозова, мне начинает казаться, что иногда, редко, в музее удается создать живой образ ушедшего мира, проявить воспоминания об ином времени с помощью вещного подручного материала, обыденных предметов. В музее Морозова это произошло.

Расскажу, что я увидела там.

Сначала был фильм. О человеке, который, еще находясь в своей земной ипостаси, уже отринул образ жизни обычных людей. Потому, что в отличие от нас, обыкновенных, разговаривал с вороной Варькой, курицей Фарнариной, крысами и цветами, и не оттого, что скучно жить одному, а потому, что ощутил живую и теплую сущность всего в окружающем нас мире. Живую теплоту сознания птицы и дерева, хорошего человека и весеннего облака. И Бог дал ему талант - кистью и красками выразить единство всего сущего, запечатлеть с помощью тряпочки - холста, ворсинок кисти и растертых камешков - красок - свое видение этого единого мира. Он рисовал пейзажи. Очень редко - портреты близких. Картины любил как своих детей. Если бы они у него были. Поскольку Художник почти не продавал свои картины, к концу долгой, девяностолетней жизни собралась коллекция.

Путями неисповедимыми, с ним однажды встретились женщины из Иванова - Людмила, Татьяна, Людмила, Любовь.

Женщины из Ивановского художественного музея оказались близкими по духу, родными не по крови, а по созерцанию бытия, и, к тому же, полностью покоренными целительным и мощным творчеством художника.

Они почти подружились. Почти - потому, что Художник мало кого подпускал к себе, и ближе - уже трудно. Когда он стал старым и слабым телесно, Любовь стала ухаживать за ним в старом смысле слова - стирать, убирать, мыть, обихаживать. Причем как само собой разумеющееся дело, без напряга и лишних слововосклицаний, потому что тоже была скроена не по меркам нашего реального и очень практичного мира, а имела свой, в котором душой соприкасалась с Художником.

Художник плод своих душевных усилий и всплесков - всю коллекцию, еще при жизни подарил музею, в котором женщины руководили и работали. Этот Художественный музей находится в городе, рядом с которым он родился и где провел бедное и больное детство. Единственным условием щедрого дара было выполнение обещания открыть в городе музей Художника, в доме, где его пригрела и приютила благополучная семья врача Вихмана. Мальчик уже тогда показался необычным. Не слишком здоровый и не слишком образованный подросток из семьи, в которой при самом активном воображении невозможно было представить прорастание и созревание Мастера, чье творчество пройдет мощной энергетической полосой по русской художественной культуре XX века - он видимо все-таки обладал уже тогда свойствами характера незаурядного, самородность которого пробивалась даже не при самом внимательном взгляде.

Дом, который давал ему приют, тоже был необычным для города. Оценка архитектурных достоинств Иваново-Вознесенска, Иванова колеблется от образа закопченного фабричного центра к новому, пробивающемуся имиджу эталона славной эпохи конструктивизма. А дом был весь деревянный, большой, с единственной в городе, невиданной для средней полосы России островерхой черепичной крышей. В тот период, когда заговорили о нем и о просьбе Художника сделать этот дом музеем, он пребывал в печальном состоянии жилого коммунального помещения, и первоначально долго сопротивлялся внедрению в его старые доски и гвозди ненормального музейного духа.

Для строителей нового музея настало время размышлений, по-музейному - сотворения концепции. Задача - как вместить в старый задумчивый дом коллекцию картин, способную заполнить большое помещение новой современной галереи. Еще одна задача - как создать мемориальный музей человека, вещный мир которого состоял из многодесятилетней давности неприхотливых предметов быта, иногда подобранных Морозовым на улице, после того как первоначальные хозяева снесли их на помойку за полной ненадобностью и устарелостью формы и функции. Новых-то вещей он почти не покупал - все тратил на краски да холсты.

Как соединить осиротелые старые вещи и духовный мир потрясающих произведений живописи в деревянном доме, где мальчик и не жил даже, а просто иногда бывал в далеко отошедшем, полузабытом детстве. Потому что Художник много десятилетий уже жил и творил в Москве, куда в двадцать лет уехал, чтобы научиться живописи.

И он сумел научиться. Кроме того, что он жил в естественной гармонии с окружающим живым миром, он еще и мог, благодаря данному немереному таланту, выразить эту гармонию. Природа - живая и мыслящая, добрая к человеку и подвластная таланту художника, дышит с полотен Морозова, и как поместить ее в музейное пространство, не разрушив эту гармонию сотворчества, столь редкую во взбаламученном мире несущейся нашей цивилизации? И современный столичный город, одухотворенный тем же немереным его талантом, тоже живет в пространстве немаленьких полотен и изысканнейшей графики. И как ее, столицу, разместить в замкнутом пространстве дома, где стены сделаны по-ивановски, и даже по-деревенски, из наполовину обтесанных бревен немыслимо прекрасной красоты?

Как показать в музее - пространстве, обращенном в прошлое - жизнь и творчество Александра Морозова - человека будущего мира. Того мира, который образуется после того, как мы споткнемся и ударимся об экологические катастрофы и гуманитарные проблемы, после того, как переживем их и выживем, и станем, наконец, такими как Александр Морозов - мудро безвещными, добромягкими в общении с деревьями и галками, талантливыми в танце и музыке, в слове и деле. Пальцами, измазанными красками, без кисти и мастихина рисующими деревья и облака, весенние лужи и старые мельницы...

И нужно было придумать и создать в новом музее новый образный мир, в котором будет непридуманная правда о человеке, который всю жизнь создавал и отстаивал собственный мир, и жил в нем...

Экспозиция музея Морозова в Иванове открыта 19 сентября 2001 г. Через десять лет после того, как было Слово - просьба, решение, согласие на новый музей.

Первое впечатление. Такого музея еще не было. По-моему, нигде. Никогда.

Второе впечатление - он в себя не пускает. Приоткрывает двери, в глубину сразу не пускает. Ждет, когда ты проникнешься его красотой.

Истинная красота - не в форме. Поэтому наше консервативное сознание так пластично по отношению к моде, к меняющимся формам красоты, легко воспринимает изменчивость красоты. Красота - это то эмоциональное ощущение, которое мы испытываем

при виде...

при ощущении...

при воспоминании...

в воображении...

глядя на...

общаясь с...

Поэтому возможен МУЗЕЙ. В музее сердце вздрагивает при виде старых вещей, сумевших, неведомо каким образом, перебраться через пленку времени, преодолеть границы другого пространства. Вздрагивает сердце подсознания (я не знаю, как оно называется?). Потому, что мы были в тех временах - кем-то, как-то, с кем-то - были. Сигналы подсознания - только они и держат в практичном и материалистическом социуме такое «странное» учреждение, как музей. Иначе как объяснить - ну зачем людям, бегущим не останавливаясь в потоке реальности, зачем старый хлам прошлой жизни, детали ушедших эпох, осколки рухнувших цивилизаций. Нет, практичное сознание никогда бы не допустило существование столь бесполезного хранилища ненужных для выживания вещей и сомнительных с точки зрения обывателя музейных предметов... Если бы сердце не вздрагивало при виде старых вещей и созданных в иные времена рисунков и картин.

Красота - это воспоминание о счастье, мечте, любви, детстве, красота - это тень формы, а не сама материальная глина бытия. Музей - концентрация нематериальной красоты. Поэтому старые музейщики понимают, но не могут объяснить словами, что их держит в музее, когда по всей логике и практическим обстоятельствам жизни надо бы откланяться.

Мы в бурылинском музее храним не только Бурылинские коллекции. То, что он оставил всем нам, жадным и требовательным потомкам, не наследникам, а потомкам - такое богатство, такое добро. Но главное - не это. Главное, что мы не забываем - он был без ума от своего музея, музей был смыслом его жизни, радостью и удовольствием, несмотря на все тяготы коллекционирования. Истинные музейщики так же без ума от его коллекций, от своих экскурсий и чужих выставок, собирательства и исследований, так же в обыденной жизни обретают смысл, благодаря музею, несмотря на тяготы и лишения бедной музейной жизни. Поэтому, только поэтому - мы преемники, мы в одной цепи, в этом единение мецената и основателя с далекими и совсем иными коллегами - музейщиками. Или - нас с ним.

Мы храним то, что оставил нам Художник Морозов, а он хранит нас в минуты, когда сомнения в смысле бытия не дают дышать.

В кинешемском музее провели «мероприятие» ко Дню победы. Они все сделали так, что каждому было понятно - поклонились участникам войны, всем, кто выжил, кто сделал Победу.

Не важно, что победа оказалась украденной. Русским людям к этому не привыкать. Но цепь великих побед - над фашисткой силой темною, над невероятным притяженьем Земли, над диктатом мономыслия - цепочка эта держит нас в клане победителей, удерживает в мировом сообществе созидателей добра, она держит нас, эта соломинка, и дай Бог здоровья тем музейным работникам, которые в рутине провинциальных будней не потеряли хотения и умения поклониться Дню Победы.

И Художнику. И Собирателю. И Краеведу.

В музее Морозова поражает простор пространства в небольшом доме, невероятная смесь разнообразных бытовых вещей, документов, которые несмотря на свою абсолютную немузейность, абсолютную друг с другом несовместимость, непостижимым образом составляют единственно возможный вариант. Это музейная интерпретация внутреннего мира. Мира нестандартной, внемузейной, неповторимой личности Художника.

Первый блок - стена с портретом матери в центре и фотографии, и тексты на оберточной почти бумаге - так и в жизни у него было, и рядом - вся стена сплошь из живописных мощнейших пейзажей, почти вплотную, почти на одном дыхании и все разного времени. По хронологии - за всю жизнь, по ощущению - все одним взмахом. А внизу - старый сундук, мебель за всю жизнь.

Второй зал. Непонятно-случайные, странные вещи: кукла, раскрашенная Художником, балетная пачка (самодельная), женский парик с «домоткаными» косичками, кисти - кажутся огромными, балалайка - ее он тоже любил, и все на старых стульях, висящих в воздухе, прикрепленных к деревянной стене дома. На табуретках, висящих на глянцевом боку печки, прелестные скульптуры - его работы. На щитах - мольбертах опять фотографии, мелкие документы о больших в жизни любого человека событиях - получил звание народного, получил пенсию, получил почетного гражданина города. Еще что-то получил. Но звучит голос женщины, которая уже не ухаживает - царствие небесное Художнику, уже рассказывает - помнит, помнит с любовью и уважением, восхищением и восхищенным недоумением - вот ведь какие люди жили, и с нескрываемой гордостью - вот ведь какие люди бывают! И комната со странными и немного нелепыми вещами от этих рассказов преображается в удивительный мир, человека, не признававшего смешного земного величия, понявшего в земном своем существовании тщету земных благ и бесконечную радость Творчества.

Графика Морозова в экспозиции в следующем зале. Монументальный соцреализм сталинских высоток обретает новый смысл и значение: здания плывут в светоносном пространстве морозовских листов как дома - ангелы иного мира, а угольные паровозы не дымят, а отдыхают после стремительного бега в родном московском депо. Москва в его графике - столица будущего светлого мира. И вот снова творческий прием авторов экспозиции - под реальными фантазиями графических листов, прямо на полу - житейская пирамида старых ободранных чемоданов, имущество за прошедшую жизнь.

Сказка и суровый яростный мир, графика и живопись, зыбкое земное пространство мечется деревьями и облаками, живые ветви деревьев струятся через космос в душу - это художественная часть новой экспозиции.

Люди говорят - в этом музее нужен экскурсовод, без экскурсии или без фильма непонятно... Мне кажется, что музей с собеседником (экскурсоводом) это форма музея будущего. Потому, что живое общение становится таким же раритетом, как инкунабула, антикварная керосиновая лампа или парчовая душегрея. И как любой раритет оно - человеческое общение, находит свое естественное место в музее.

И в вечер столетия Александра Ивановича музей реализовался как «общающий» организм. В этот вечер сложная экспозиция, теплые воспоминания, талантливый фильм, дивное пение и звуки гитары, сложились в единое счастье общения. А экспозиция повернулась новой гранью, потому что висящий на ручке - детали музейного оборудования в третьем зале, чей-то пиджак, не казался инородным и нарушающим музейную гармонию вторжением низменного современного, а был знаком открытости и толерантности экспозиции к живому миру, такому же живому, как Александр Иванович Морозов. В фильме он произносит фразу у старой ивы: «...и где мне Бог прикажет жить».

Он живет сейчас в светлом доме, среди больших деревьев, смотрит и усмехается со своих портретов на выставках, и видит нас, оставшихся...

Copyright © Музей народного художника России А.И. Морозова